на главную

Лица Артека

Пора, мой друг, пора...

       В эту историю мне и самой верится с трудом. Если бы сняли такое кино, все бы наверняка заявили: “Вот это сочиняют!” Но здесь всё — правда. До последней точки. Я тому свидетель. И даже действующее лицо.


Тот день брызгал зноем, как красный южный помидор — соком.
День истаивал, точно на жаровне.
И мы все тоже истаивали и рвались на море. Дело происходило в Артеке, в лагере Лесном (а в Артеке десять разных лагерей), посредине летней смены. Ветер доносил до наших завистливых носов вольный запах солёной воды, на лету смешиваясь с игольчатым, густым духом кипарисной смолы. Мы сидели под кипарисом. Купаться можно было пойти тогда, когда отрепетируем. В Лесном готовили Пушкинский фестиваль. И не просто какой-нибудь, а юбилейный. Александр Сергеевич посетил эти места ровно 180 лет назад. Помните:
“Земли полуденной волшебные края:
С волненьем и тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньем упоённый…”
Начальник лагеря попросил меня послушать, как ребята читают стихи Пушкина на корпусе Тополь. В этом лагере корпуса носят имена деревьев: Калина, Рябина, Сосна, Клён и Тополь. Отряд, в который я явилась, располагался на Тополе.
Мальчики и девочки были в соломенных шляпах и купальниках. В руках они держали полотенца и листочки с переписанными стихами. Они думали, что справятся очень быстро. Прочтут разочек, да и рванут на берег. Тополь из всех корпусов к морю самый ближний.
В глазах у ребят скакало нетерпение. Я не собиралась их задерживать. Я сама предвкушала, как впрыгну в волны и доплыву сейчас “до Турции”. Перед корпусом была небольшая круглая площадка, похожая на сцену. А с краешку стояла скамейка. Я положила своё полотенце на скамейку и скомандовала:
— Все садитесь! Мы зрители. Сцена там. Кто первый выступает?
И все сразу растерялись. Одно дело: прочесть по бумажке, в общей гурьбе, и совсем другое — выйти на сцену. Сцена обязывает. К тому же, некоторые вообще никогда нигде не выступали. Они и забыли, что на фестивале тоже будет и сцена, и зал, и зрители, и тишина, и совсем не обязательно — аплодисменты.
— Вы что, не готовы, а? — спросила я, напустив в голос строгости.
Самым смелым оказался рыжий-прерыжий мальчик. Он скакнул в центр. На него устремились десятки настороженных глаз. Мальчик пунцово вспыхнул, как горная ягода кизил. Эти ягоды такими бывают, когда ещё не созрели. Мальчик насупился и вполголоса что-то начал бубнить.
— Э, нет, — вскочила я. — Пушкина нельзя читать невнятно. Послушай, как много воздуха в этих строках! В них просто закодированы радость и торжество. Дай-ка мне свой листочек.
Я встала и прочла. Когда я училась в школе, то не вылезала из драмкружка. У меня была большая практика. А тут — такие стихи… Не буду отрицать, может, немножко, меня и занесло. Во всяком случае, мальчику захотелось прочесть так же.
— Я понял, понял! — закивал он.
Набрал воздуха полные лёгкие и как закричит! Даже птица вспорхнула от испуга где-то рядом. Наверное, именно так пел Денис Кораблёв в рассказе Виктора Драгунского. От души, во весь голос, во всю силу восторга. Но никто не засмеялся. Наоборот, все отчего-то притихли. И какая-то маленькая, невидная девочка произнесла:
— Так громко тоже нельзя. Пушкин же не Филипп Киркоров. А можно, я попробую? У меня, правда, совсем недлинная вирша.
У девочки был мягкий украинский говор, а голос очень певучий. И вот она прочла:
“ Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит,
Летят за днями дни, и каждый день уносит
Частицу бытия, а мы с тобой вдвоём
Располагаем жить. И глядь — как раз умрём!
На свете счастья нет, а есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля,
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.”
Это было моё любимое стихотворение у Пушкина. Он посвятил его жене. В самом деле, не длинно. Всего восемь строк. Но каждая стоит целой жизни.
Девочка проговаривала предложения медленно, как будто думала вслух, пытаясь достучаться до смысла, глядя не на нас, а куда-то сквозь и вдаль. А я как раз смотрела на девочку. Её лицо волшебным образом преобразилось. Оно стало прекрасным. Девочку слушали с таким чутким вниманием, как будто ничего не было важнее этих строк. Как будто нам недоставало их сейчас больше всего на свете. Наверное, и правда, недоставало. В суете пляжа и бездумья лета. Легкокрылое пушкинское слово настигло нас, как настигает любовь и истина. У разведчиков это мгновение так и называется: момент истины. И вдруг я почувствовала, что кто-то толкает меня в бок. Наверное, давно уже толкает. И лихорадочно, обалдело шепчет в ухо, мешая русские и украинские слова:
— Тётенька! Писательница! У нас Нина заговорила! В нашем семнадцатом отряде глухонемая девочка есть. То есть, была! Да вы бачите, чи нет? Гляньте, Нинка про дуб у Лукоморья сказывает и рукой машет!
Я вернулась в действительность. И попыталась оценить то, что произошло. Хотя… ищи, не ищи объяснения, чудо оно и есть чудо. Перед нами, действительно, стояла девочка, которая неуверенно, но счастливо, точно пробуя свой голос наощупь, произносила первые в жизни слова. Пушкинские. Она помогала себе руками, как диктор в сурдопереводе, по телевизору. Машинально, на всякий случай: мало ли, не поймут. А скорее всего, Нина и сама ещё не очень понимала, как это у неё вышло.
Такой тишины и таких аплодисментов здешние кипарисы, должно быть, ещё не знали. Мальчишки стали Нинку качать, а девчонки плакать. А я стояла столбом. Потом села и опять встала. Наверное, это называется шок. Из шока меня вывела вожатая. Она спросила:
— Как вы думаете, стоит ли Нину на конкурс выставлять? А вдруг она там разволнуется и больше не сможет, ну, это, вслух?
И тогда рыжий мальчишка возмутился:
— То есть, как это не стоит! Да вы читали стихотворение Пушкина “Пророк”?! “Перстами лёгкими, как сон, моих зениц коснулся он…” Это же про Нинку!
— Он абсолютно прав! — жарко поддержала я. И запоздало ликуя, проорала. — Ай, да Пушкин! Ай, да мы!
Со всех сторон неслось:
— Давайте ещё почитаем! Что нам пляж? Стихи главнее!
И начальник лагеря был с нами согласен. Между прочим, он поставил Нину в программу – первым номером!

Начальник или Тайна лагеря ЛЕСНОГО


Этот человек был моим другом. Он умер у меня на руках 898 дней назад. И только в ту трагическую минуту, ослепнув и прозрев, я поняла: он был самым лучшим моим другом. У меня больше никогда не будет такого.
Все эти дни я собираюсь с духом, ЧТОБЫ НАПИСАТЬ о нём. Дух мой слаб, – слишком велика потеря. Но отступать уже некуда. Я просто не имею права. Слишком много сто`ит за этим именем. И для Крыма, и для тысяч его учеников, которые всю жизнь называют и будут называть себя “лесниками”. Повстречавшись с ним, они стали лучше, – светлее, осмысленнее, добрее. И теперь, когда его нет, все ученики – взрослые и малые – учатся жить без него так, как он учил. С достоинством. С верой в силу человеческого духа. Они несут в себе его свет.
В Евангелии от Матфея есть притча о сеятеле. Истина её в том, что зерно, не достигшее земли, пропадает втуне, тогда как зерно, упавшее в землю, прорастёт зелёными всходами. Может, в этом и кроется залог бессмертия?.. Во всяком случае, теперь в этой притче – моё утешение.
Этот человек был гордостью Крыма, но что ещё важнее, оставался совестью его до последних своих минут…

Его имя – Евгений Александрович Васильев. Артек пророс в его судьбу, а он в судьбу Артека столь непреложно, что теперь они являют собой единую скалу, за которую держатся деревья.
Он был начальником лагеря Лесного. Дружинушки, как мы ласково её называли. Васильев приехал сюда из Севастополя, когда Лесного ещё не было. А начальнику лет было меньше, чем теперь Лесному. Он собирался поработать в Артеке лето. И остался навсегда.
Создал здесь свой кусочек мира. Сложил его по камешкам и взрастил на камнях розы. Почва на берегу каменистая, когда строили лагерь, землю носили на руках. Было это сорок два года назад, на заре Лесного.
Начальник не дожил до сорокалетия лагеря всего четыре с половиной месяца. А все остальные годы и месяцы не разлучался со своим детищем никогда. Хотя предложений – выгодно изменить судьбу – поступала масса. Звали не раз, прельщая разнообразными благами. Но он отказался от больших кабинетов – в пользу своего маленького, в дружине Лесной. Он был связан с этой землёй детством, крещённым огнём. А детство, на самом деле, сильнее всего на свете.
Однажды я видела старую киноплёнку, снятую военным оператором Иваном Запорожцевым. Наши войска освобождали Севастополь. Руины, горе. Из подвала выбираются какие-то ребятишки, толкают перед собой тачку с пожитками, щурятся: они отвыкли от солнечного сияния дня. Они кидаются к своим спасителям, как к родным. В одном из мальчиков артековцы узнали Начальника. “Смотрите, это же Женя Васильев, вон тот, маленький, в штанишках на лямочках!” Начальник не любил об этом вспоминать, но я знаю, ребёнком он пережил блокаду Севастополя, потеряв в том аду кромешном мать. Потом они чудом нашлись.
Его отец был военный моряк, совестливый, бесконечно добрый человек. Однажды, до войны ещё, он получил за что-то награду, и ему выдали дорогой отрез на костюм. В этом новом костюме отец не сумел дойти даже до дома – подарил пиджак нищему.
На войну отец ушёл в первый же день, 22 июня, вместе со своим боевым кораблём. От Александра Ильича долго не было вестей. Тогда жена Татьяна вместе с сыном Женей пришли в храм, и мать сказала ребёнку: “Молись Александру Невскому, чтобы папа вернулся”. Мальчик не знал, как это – молиться. К нему подошёл священник и осенил крестным знамением. Священник не произнёс ни слова, но в глазах его было столько силы и любви, что пятилетний Женя понял, как и зачем молятся. И запомнил этого человека на всю жизнь…
Среди праздников, которые наш Начальник отмечал всегда, День Победы был непреложен. Как символ веры, обретённый в детстве…
Мне кажется, тот мальчик навечно остался жив в нём. Я словно слышала его голос в море детских голосов – на Костровой. Истина Начальника – это часто была истина ребёнка. В спорах между ребятами и взрослыми он обычно принимал сторону ребят.
Написанное о Начальнике – удачное и среднее, скупое и многосложное – выходило всё равно как бы не о нём, точно моментальное фото в “Пятиминутке”, лишь одна, зеркально отражённая грань призмы. Мои собственные попытки напоминают мне некое знаковое письмо: петроглифы на скале.
Судьба Начальника изобиловала поворотами и крайностями. Расщедрилась она и на признание. В этом ряду стоят орден Трудового Красного знамени, звание Заслуженного наставника Украины, заслуженного деятеля культуры автономной республики Крым.
Но главной наградой Начальника была любовь детей.
И здесь ничего невозможно объяснить на пальцах. Даже семантику самого этого “имени”. По сути, оно не имело ни грана общего ни с шефом, ни с директором, ни с председателем. Доселе я и не подозревала, что слово это способно нести столько тока. Доверия, тепла и нежности. Для нас в нём заключён был некий магический реализм, как в прозе Гарсиа Маркеса.
Я написала о Лесном семь песен. Главная из них была как бы негласным гимном лагеря. Вожатые вместе с ребятами всегда исполняли её в конце дня и в конце праздника. В ней были такие слова: “Начальник, наших душ печальник, не старей, не молкни, а летай, как встарь, мы твои навеки, други-человеки, мы приносим души на Лесной алтарь…”
В последний раз мы спели эту песню, когда прощались с ним. Его вожатые, теперешние и вчерашние, его выросшие дети, его друзья, – несколько тысяч людей, в едином порыве, встали и выдохнули: “Начальник, наших душ, печальник!..” Пели так, как будто песней можно было воскресить…
Наш друг был противоречив и органичен.
Если все его поступки положить на ортодоксальные педагогические весы, неизвестно ещё, в какую сторону потянуло бы. Однажды в столовой некий столичный сноб двенадцати лет сказал своему ровеснику (то ли казаху, то ли узбеку, а может, и чеченцу): “Эй, ты, чёрный!” Начальник гаркнул так, что, по-моему, услышали в другом лагере. И никакой педсовет тут уже был не нужен…
Он мог пожалеть, но мог и гаркнуть. Непокорная личность его не умещалась в рамки и двадцати, и тридцати лет знания и осознания. Вообще ни в какие рамки.
Я с детства не любила пионерских лагерей, меня насильно там кормили, заставляли спать, прыгать в длину, выравниваться на линейке. Я была там Чучелом, и висла на заборе, норовя сбежать. Оказавшись в Лесном уже взрослой, я ощутила себя здесь ребёнком, попавшим в племя себе подобных, и открыв в душе неодолимое желание – расти.
Лесной – это парадокс. Знакомство с Лесным обычно начиналось с ломки стереотипов, стало быть, с конфликта.
Мой личный опыт в этом смысле был банален.
Совсем зелёной корреспонденткой войдя в этот лагерь, я попросила Начальника показать, “чего есть хорошего”.
Начальник сказал:
– Ничего.
И продолжал смотреть телевизор. Телевизор стоял у него в кабинете. Все, кто хотели – смотрели.
А действительно, ничего хорошего и не было – смена только начиналась.
Я повернулась и пошла. Меня догнал Серёжа Ерохин (тогда он работал в Лесном методистом) и сказал:
– Давайте, я вам всё покажу. Я – методист. А Начальник вам ещё понравится. Вам повезло, что вы к нам попали…
Действительно, повезло.
Это было жизнь назад. За это время, наверное, сотни миллионов новых виноградинок налились солнцем на лозе, которая обвивала окно кабинета Начальника. А Серёжа Ерохин – теперь заместитель Генерального директора Международного детского центра “Артек”.
У нас у всех разные судьбы, но мы фокусировались в Лесном. В ауре, которая здесь была создана, проверялась человеческая подлинность. Становилось ясно, чего ты стоишь, подделка ты или настоящий. По совести ли существуешь в этом мире, способен ли быть выше обстоятельств и примитивной выгоды, умеешь ли дружить, творить, преодолев душевную лень?! Кто хочет прожить не зря, всю жизнь учится. Это мы тоже поняли в Лесном, у Васильева.
Кадры Начальника – это плеяда звёзд. Новаторы: педагоги, учёные, режиссёры, музыканты. А знаменитый балетмейстер Борис Эйфман, когда был еще молодым и незнаменитым, поставил на Костровой Лесного свой первый спекакль, обретя с ним силу и уверенность в себе. За всем этими событиями стоял Васильев.
Но весной бывшие вожатые, как пели некогда Никитины, “залезали в долги, покупали арбу”, и в Мекку. Хотя бы одну смену в году поработать с Начальником.
Нам снилась эта Костровая – как средоточие смысла, вечный амфитеатр бытия, столица вселенной.
В кабинете Начальника беспрерывно звонил телефон. В основном, это была междугородняя. То звонили мы. В горе и в радости. Взывали сквозь бесстрастные километры. И – мембрана вибрировала. Начальник мгновенно просекал суть, и, перекрывая гул своего кабинета, кричал в ответ: “Не бери в голову!” Это означало, он взял – в свою. Ещё одной заботой у него стало больше.
Душа Начальника перенаселена была выросшими детьми. Он тратил свой пламень нерасчётливо, не по земным законам щедрости. Это была не просто работа, а способ жить, в переводе с Васильева читай – сгорать.
Он резал хлеб – от себя. И пускал свой хлеб по воде…

* * *

Дети в Лесном росли на глазах. Десятилетний мальчик, приехавший сюда впервые, попытался выразить сей смысл простыми словами: “Мне кажется, если бы сейчас у меня был велосипед, я обогнал бы на нём поезд…”
Жизнь там была творчеством в чистом виде. Творчество касалось человеческой личности. Дни были сжаты в тугую пружину, энергия спрессована, а мера постижения совсем иная: Вселенную мы черпали точно ковшом Большой Медведицы. Стараясь как-то объяснить это для себя, пришли к выводу: здесь иная скорость жизни. Микрокосм Начальника, сопрягаясь с микрокосмом этой аномальной крымской точки мира, давал космос…
Интеллект Начальника потрясал. Совершенно непонятны были две вещи: когда он спит и когда читает?
Современное толкование жизни мало места оставляет на величие духа. Но времена менялись, а Начальник нет, – не принимая рыночных законов сегодняшнего дня.
Чужаки называли его сумасшедшим.
"Неужто не понимает, – удивлялись они, – что теперешним ребятам ничего не надо. Кроме пляжа".
Что же, таких, действительно, было немало. Мальчики и девочки, увешанные чемоданами шмоток и амбиций, в окружении телохранителей, ждали бездумной тусовки, легонького отдыха, а Начальник играл с ними в интеллектуальные игры. Ломился в закрытую дверь, к каждому, без исключения: через свои инфаркты и чужой цинизм, через предательства, через разлом сегодняшней жизни, – не уступая ни на йоту обстоятельствам, врагам, друзьям, самому себе – их, детей. Кто-то же должен был их не уступать. Мутному потоку, ничего общего не имеющему с рекой времени. В правоте Начальника мы убеждались здесь же, на Костровой, среди бела дня. Эти мальчики и девочки, даже самые сытые, впрочем, как и самые голодные, оставались детьми. А значит, способны были восходить. Ни много, ни мало – в Ноосферу. В царство разума и добра.
Васильев переложил теорию академика Вернадского, пользуясь своим безошибочным, виртуозным чутьём – Божьей милостью педагога – в несовершенное наше сегодня, аранжировал теорию в жизнь. Как гениальную классическую музыку. Надеясь на произрастание совершенного древа. Конечно, он шёл невероятно трудным путём. Дети, приехавшие на одну смену, защищали проекты по спасению Цивилизации. Пытаясь осмыслить своё предназначение, своё место во Вселенной. Для рефератов необходимы были достаточно глубокие знания о мире, нравственность, убеждения. Начальник пытался всё это дать своим “лесникам”, большим и маленьким. Привести их к гармонии. К созвучию человека с человеком, человека с природой, а главное, человека с самим собой.
В почву Лесного Начальником было заброшено уже столько идей, что они проросли лесом. Но последняя – не просто идея. И не просто игра. Я думаю, это путь к Эвересту.
Разумеется, я не педагог, тем более, не методист, хотя и методистам не грех вникнуть в стройные пролёты этой воздушной лестницы – развития личности.
Карусель смены вертелась по кругу – День мальчиков, День девочек, День мира, Конкурс бального танца, Защита проектов “Ноосферы” – отчего же это можно было смотреть с утра до вечера, как захватывающий фильм, в котором ни за что не угадаешь конец?
Начало: приехали дети, с чемоданами шмоток и амбиций. В первые дни шла волна возмущения.
– Что за дела?! – кричали девчонки в кулуарах, то бишь в туалетах. – Встаём рано, ложимся поздно. Краситься – некогда!
Здесь, кстати, удобнее – не краситься. Слишком жарко.
И вот, конец смены. У них совсем другие глаза. Они не идут спать вовсе. Всю ночь они поют и плачут. Они не хотят уезжать.
Начало и конец. А середина провисает. Как, когда случилось колдовство, и одни атомы заменились другими, и ты – полез в гору? Твоё восхождение – тайна сия велика есть. Тайна – в Адаларах, которые с каждым днём кажутся тебе всё ближе и ближе. В песнях, насквозь пропахших кипарисами. В работе ума, когда ты словно чувствуешь, как поскрипывают все шестерёнки в голове. Тайна – в том, что ты каждый день делаешь то, что хочешь. А хочешь ты теперь больше всего на свете – быть самим собой.
А уж когда в лагере был праздник – о-о! Костровая напоминала площадь ликующего средневекового города. Радости изливалось столько, что казалось, море вот-вот выйдет из берегов. Кое-кто, по привычке, порывался называть это буйство дискотекой. Помилуйте, оно было гораздо красивее дискотеки. В нём отсутствовала приземленность. А уж что касается танцев... В Лесном танцевали профессионально. Вожатые научили. “Лесники” этим всегда славились, выходя в лауреаты и асы. Но элегантнее всех под музыку двигался Начальник. Он, к тому же, и пел, с микрофоном в руках. У него получалось всё. Начальник на празднике был эпицентром веселья.
Вот, пожалуй, в чем ещё таился секрет нашего счастья в “Лесном”, – в единении. Это был круг друзей, круг единомышленников.
Его бесконечная вера в детей потрясала.
Снова и снова я вижу внутренним взором, как он купает детей в море, смотрит сверху на них, бултыхающихся в брызгах, и видит то, чего они сами пока в себе не видят. Потом идёт, берёт ведро и упрямо поливает засыхающий бук, здесь же, на пляже. Ничего не говорит, просто поит его водой, день за днем. А потом и ребята начинают поливать дерево. Тоже молча, как бы само собой. И бук начинает зеленеть. Как дуб у Льва Толстого в “Войне и мире”.
Ноосфера Лесной выпрямляла им души. Точно аппарат Елизарова. Отныне они делили свою жизнь на две разно-великие части – до и после Артека. Как переход в качественно новое сознание.
В первое лето после смерти Начальника я пришла на эту площадочку перед пляжем, сама не знаю, зачем. И вдруг увидела, что маленький мальчик Богдан таскает воду в ведёрке – для бука. Богдан был сыном наших друзей. Ему пошёл пятый год. Стало быть, год назад было четыре. Но он всё запомнил…
“Помилуйте, – скажут мне нормальные люди-реалисты, - да что взять с четырёхлетнего мальчика?”
На ум тут идёт вполне конкретная аналогия. Один из мэтров моего детства, желая объяснить семилетним детям, как писать стихи, читал вслух Аристотеля. Мы же, вылезая из собственных малых размеров, пытались конспектировать текст по памяти. Непостижимое заключалось в следующем: уже будучи студенткой и готовясь к университетскому зачёту, я обнаружила, что “Поэтику” Аристотеля знаю чуть ли не наизусть.
Странно, потом, много лет спустя, мне подарил собрание сочинений Аристотеля – Начальник. Он же открыл для меня Максимилиана Волошина. В пересменки обязательно возил своих вожатых в Коктебель, и мы всегда поднимались наверх, к могиле Максимилиана Александровича. Стояли там на ветру, Начальник зажигал свечи и держал над ними ладони домиком, чтобы свечи не погасли. Он любил стихи Волошина, многое знал на память. Мой друг не декламировал эти строки, нет, – произносил особенным образом, точно сопрягая их суть с жизнью.
Истина Начальника ещё и в том, что он создал Братство.
И опять слова ничего не объясняют: они не эквивалентны смыслу. Да есть ли она вообще такая профессия – вожатый? В Лесном – была.
Кабинет Начальника был стеклянный, точно аквариум. Дверь его никогда не закрывалась. Народ перетекал туда-сюда, вызывая сравнение с броуновским движением. Брали какие-то книжки. Или просто сидели на диванчике, отдыхали, если выходной. Смешно, правда, в свой выходной являться посидеть у Начальника в кабинете?
Хотя сказать по правде, с выходными это я загнула. Выходные для лесников – были весьма проблематичны. Я как-то обратила внимание: вожатые в этом лагере выглядели не по-южному бледнолицыми. Здесь работали, а не загорали. Вламывались в работу – день и ночь.
После отбоя вожатые собирались на совещания. Ох, уж эти совещания – а между тем, на них просились посидеть и врачи, и нянечки, и заезжие журналисты. Дабы постигнуть суть тайны.
А там шёл анализ дня беспощадный, и кто ты был после такого анализа? И сон слетал, как хмель, ты вкапывался в свою обиду, точно столб в землю, и вдруг летел дальше, метеором – в Галактику… Горизонты мышления расширялись, да ещё этот горьковатый, храмовый дух кипарисов – тебя охватывала полнота осознания жизни, Круга. И этот Круг был нашим мостиком в вечность.
Однажды я прилетела в Симферополь поздним рейсом, добралась до Гурзуфа последним троллейбусом и заметалась на пятачке в кромешной тьме. Меня доставил в Лесную милицейский газик.
– Время детское, – сказали милиционеры, – у Васильева как раз совещание. Педсовет! В самую пору будете.
Со знанием дела газик притормозил у Калины. (В Лесной корпуса носят названия деревьев: Клён, Сосна, Тополь, Рябина и Калина). Калина светилась во тьме, под звёздами, как маяк. Окно кабинета Начальника, и изумлённый народ, высыпающийся из стеклянной табакерки пред фарами милицейской машины. Шёл третий час ночи…

* * *

И всё-таки счастье, эта неосязаемая, не называемая паутина грибного дождя – как материализовать её словами?
Счастье Начальника – было счастьем нас всех.
Я вижу свою коммунальную квартиру (теперь я живу в отдельной в Петербурге), и дружинушку Лесную у меня в гостях, на полу. Весь коридор забит сапогами и сумками. Мы сидим на ковре, впритык друг к другу, и пьём чай с блинами. Блины пекла моя соседка, нравная старуха, которая до сей поры была врагом, а в тот единственный вечер, по непонятным космическим законам, в преддверии Начальника, переродилась. Она пекла блины, потому что я поминутно выскакивала на улицу, не в силах дождаться. Начальник, как всегда, опаздывал. Шёл густой снег. Возможно, то был Покров. И вдруг я увидела их. Под Покровом. Начальник, жестикулируя, рассказывал своим лесникам что-то про улицу и дома (между прочим, то же самое было и в Париже, и в Эрмитаже, и в Волошинском Коктебеле: Начальник начинал говорить, и мгновенно за ним – снежным комом, толпа, сбежавшая от профессиональных экскурсоводов). Начальник вёл их за собой, как предводитель – дворянство.
А потом мы пили горячий чай с горячими блинами, истаивая от счастья. И чашки стояли прямо у ног. Мои малые дети ходили между чашками, проливая вишнёвое варенье. В воздухе замедленной киносъёмкой, кузнечиком стрекотало счастье. Боже, какое было счастье!.. И все поминутно кричали: “Начальник! Начальник!” А Начальник стоял у открытой форточки – перекрывая суету, над землёй били колокола. (Мой последний этаж выходил на колокольню.) Густой медный звук заполнял комнату вместе со снегом. Самый воздух становился звуком.
А бабка-соседка, которая за свою жизнь научилась только копить, мало что понимая в шуме нашего моря, стояла под дверью. Не желая ни войти, ни уйти. Она вслушивалась изо всех сил. Может, по привычке. А может, ей тоже хотелось счастья...

* * *
Артек переживал сложные времена. Зимой в лагере детей давно уже не было, корпуса стояли пустыми. И дни были пустыми без работы. Без работы Начальник – не мог. А до лета ещё была целая весна.
И тогда один из лучших учеников Васильева, Заслуженный учитель России, Сергей Викторович Каменев, пригласил Евгения Александровича к себе в Пермь – почитать лекции для детей и взрослых, в Лицее милиции. Каменев создал этот Лицей, как Васильев создал свою дружинушку Лесную. То есть - вдохновенно! И жизнь здесь строится по тем же законам добра, творчества и красоты. Я знаю это точно, потому как в те дни тоже была в Лицее. Каменев попросил сочинить для них песню, которая могла бы стать гимном лицейскому дружеству.
Этим ребятам наш Начальник отдал последний жар своего сердца.
Они слушали его с таким вниманием и глубиной, точно осознавали, что это, и правда, в последний раз.
Они были счастливы. Впрочем, как и он тоже.
В последний день его жизни мы были с ним в храме, на приёме у епископа Пермского и Соликамского, отца Иринарха. Евгений Александрович пришёл в епархию – дабы попросить разрешения открыть в Лицее часовенку. В память Жени Родионова. Это был удивительный юноша, солдат из Нижнего Новгорода, погибший в Чечне. Исполняя воинский долг, он принял страшную крестную муку. Нижегородская епархия причислила его к лику святых.
Отец Иринарх ответил нам согласием.
Тот день был невероятно солнечным. Снег сиял в лучах, небеса сияли, во всём был какой-то исповедальный смысл.
Первая икона, которую мы увидели в храме, была образом Светлейшего князя Александра Невского. Мы поставили ему свечи.
Круг замкнулся…
Исчислить круг жизни смертным не дано. Но им дано – сделать его светлым, сияющим, осмысленным.
Когда мы с Каменевым везли гроб с телом Начальника в Крым, на всём пути народ стоял. К поезду на больших и маленьких станциях спешили люди – попрощаться. То были ученики Евгения Александровича Васильева, которые рассыпаны теперь по всем сторонам единой некогда страны.
В те мгновения я и вспомнила Притчу о сеятеле. О том, что благодатное зерно падает в землю не зря. Оно даёт зелёные всходы.
Стало быть, жизнь сильнее смерти…
Татьяна Кудрявцева


ВНИМАНИЕ! Кроме этого восторженно-патетического взгляда на личность Е.А.Васильева, предлагаем вам ознакомиться с диаметрально-противоположной оценкой, этого незаурядного человека. Рассказ тоже называется "Всего одна смена". Его написала бывшая пионерка "Лесного". Патетики в нем гораздо меньше (точнее она отсутствует напрочь). Как на СУГУБО МОЙ ВЗГЛЯД, портрет Васильева и "васильевщины" здесь дан гораздо вернее. Тем более, что на момент написания материала автор, в отличии от киношников, уже имела опыт вожатской работы в детских лагерях. Впрочем, - каждый имеет право на свое мнение.



Вернуться к Сценарию фильма "Всего одна смена"


Rambler's Top100 bigmir)net TOP 100