Об Артеке Артековские байки Библиотечка Пресс-обзор Журнал «АРТЕК» Гостевая
Комиксы Фотоальбом Наши расследования Наши коллекции Форум Чат

Путешествие из Москвы в Артек
(1951 г.)

Это воспоминания заместителя председателя Всероссийского общества любителей железных дорог, выпускника МИИТа и артековца 1951 года Александра Сергеевича Никольского. Написаны они ярким и живым языком и вы не пожалеете время потраченное на чтение. Тем более, что здесь описаны довольно любопытные, СУЩЕСТВЕННЫЕ, но в силу ряда причин, мало упоминаемые нюансы артековской жизни начала пятидесятых. Также следует отметить, что в воспоминаниях собственно Артеку отведено намного меньше места, чем дороге в лагерь. Но, согласитесь, дорога в лагерь (и домой) – это тоже часть артековской жизни!


АртековецСамый яркий след в моем паровозном детстве оставило, пожалуй, лето 1951 года, в которое мне довелось проехать от Риги до Симферополя, добавив к уже знакомым мне КАЛИНИНСКОЙ и ЛАТВИЙСКОЙ железным дорогам еще МОСКОВСКО-КУРСКУЮ, ЮЖНУЮ и СТАЛИНСКУЮ. Дело в том, что я отдыхал одну смену в пионерском лагере на Рижском взморье, а на вторую мой приемный отец, преподаватель Артиллерийской академии, взял мне путевку в знаменитый "Артек". Вышел прямо аристократический вариант каникул, хотя наша семья отнюдь не принадлежала к "сливкам общества". Чтобы успеть в Крым, я не дожил несколько дней до конца смены в Майори и в индивидуальном порядке выехал на скором поезде Рига - Артековцы едут в Артек Москва в купейном вагоне. Он был, как и остальные в составе, цельнометаллическим. Как и в плацкартных вагонах, у окон были узкие форточки, но не откидывающиеся, а задвигающиеся вверх вращением ручки. Они были неудобны, голова проходила с трудом, а переплет оказывался на уровне лица человека среднего роста.

Прибыв в Москву, уже через два дня я выехал с Курского вокзала на пассажирском поезде №71 "Москва - Севастополь". Тут были уже обычные, деревянные, "Егоровские" вагоны.. Несколько из них были отданы "Артеку". В них ехали пионеры (еще в своей одежде - в лагере ее выдавали казенную, только обувь была своя), которых еще не распределили по отрядам, и несколько вожатых. Порядки в поезде были довольно либеральными, чего не скажешь про сам знаменитый лагерь. Мы могли выходить на станциях, ели и спали, когда хотели.

Я занял прекрасное место (не боковое), на второй полке по ходу поезда. Окно днем было всегда открыто (на 2/3 высоты) и, опираясь правой рукой на раму, я легко мог высунуться и смотреть вдоль поезда, причем это было с левой стороны по ходу, так что все встречные поезда были "к моим услугам". В этом положении я провел почти всю дорогу, заработав чуть ли не мозоли на ладони от рамы, жадно всматриваясь во все увиденное. Была в этом и оборотная сторона: от паровоза густо несло дымом и штыбом («штыб» - маленькие раскаленные частички несгоревшего в топке угля – прим. «Артековца»). Лицо и постельное белье от этого быстро чернели, но на это было наплевать. Хуже было, когда угольные песчинки попадали в глаза. Это было довольно больно, и приходилось долго и мучительно их извлекать. Скоро по звуку паровой машины я научился различать, когда надо прищурить, а лучше просто закрыть глаза: это бывало при разгоне поезда с максимальной отсечкой пара. В эти мгновения частицы штыба жалили лицо, как полчища комаров.

Движение поезда вначале было медленным, не более 40 км/ч. Постояв в Серпухове, дальше пошли веселее, но останавливались почти на всех станциях - в соответствии с регламентом этого поезда.

СтрелочникКакое в целом впечатление оставила в моей памяти ТА железная дорога, чем же она отличалась от сегодняшней, кроме техники и ландшафта? Несомненно, было ощущение порядка и уважительного отношения к "железке" как со стороны ее служащих, так и посторонних. Дежурные по станциям, стрелочники и путевые обходчики исправно провожали наш поезд с флажками в вытянутой руке. Все они были в форме, часто изрядно поношенной, но при погонах. Лица железнодорожников были худощавыми, прокопченными, иссеченными ветром, но полными сознания исполняемого долга.

Территории станций были выметены, деревянные палисаднички выправлены и покрашены, откосы выемок аккуратно выложены белыми камушками. Надписи на обочинах тогда были исключительно политическими: "Слава Сталину!", "Миру - мир!" и т.п. Много лет спустя, где-то в конце 60-х, я был приятно поражен, увидев на откосе простое человеческое "Счастливого пути"!

Невозможно оторвать чисто железнодорожные воспоминания от общей жизни страны, наоборот, именно они иногда помогали постигать ее. В этой поездке меня поразило сплошное попрошайничество на путях почти всех станций, кроме самых крупных. Голодные и оборванные дети, женщины, старики подходили к вагонам, как на промысел. Из окон им бросали печенье, куски хлеба или колбасы. Они складывали это в торбы или мешки. На меня, десятилетнего мальчика-горожанина, все это производило удручающее впечатление. Оно так не вязалось с бодрой официозной пропагандой, в которую я свято верил. Может быть, именно тогда эта вера дала первую трещину.

Добирались мы до Симферополя 2,5 суток. Выразительной была ночная жизнь поезда. Когда темнело, бригадир с проводниками проходили по вагонам и закрывали окна. До этого мы уже наслушались рассказов о том, как ловкие воры забрасывали на стоянках в окна специальные крючки и вытаскивали чемоданы и прочий скарб.

Входные и торцевые двери вагонов на ходу были, конечно, заперты, но снаружи на ступеньках лестниц, на переходных площадках ночью часто кто-то ехал - один, два, а то и три человека сидели или стояли, держась за поручни. Иногда этих зайцев было видно и днем. Эти люди были небриты и оборваны, при подходе к крупным станциям они соскакивали на ходу. Помню, иногда ночью я выглядывал в открытое окно вблизи тамбура и видел совсем близко огоньки цигарок, освещавшие их yгрюмые, прокопченные паровозным дымом лица. Конечно, это вызывало неуютные чувства.

Классическая конструкция русского деревянного пассажирского вагона с утопленным внутрь тамбуром, с тремя ступеньками, расположенными уступом, с поручнями и рукоятками, с лестницей на торце, ведущей на крышу - все это не то чтобы располагало, но, во всяком случае, не препятствовало такого рода нештатным путешествиям. Иногда поезда, особенно пригородные, бывали облеплены пассажирами снаружи просто из-за нехватки места в вагонах, ехали на крышах, на буферах, а на станциях висели плакаты: "Берегись высоких платформ!". Когда я подрос, то в погожий летний день просто обожал езду на подножке или сидя в проеме открытой двери тамбура. Обожал за живой контакт с окружающей природой, с внешним миром. Но "открытая" эпоха сменялась "закрытой". Технический прогресс всеми силами стремился закупорить пассажира в вагоне, огородить его стеклом, отсечь зайцев. Надвигались времена автоматических дверей и кондиционеров. В начале 50-х они только угадывались в конструкции первых цельнометаллических вагонов.

В эту поездку они иногда встречались во встречных курьерских поездах. Глядя на них, я видел, что там закрытая дверь перекрывала лесенку входа, на ступеньках которой мог, скрючившись, усидеть разве что ребенок.

Непроглядную темноту южной ночи впереди резал сноп прожектора очередного Су. На станциях мерцали флюгарки, тускло горели лампочки под площадками паровозов, ходовую часть которых смазывали механики, подсвечивая себе факелами.

На второй день пути я впервые увидел за окнами украинский пейзаж: беленые хаты, упряжки волов. Однажды поезд внезапно встал на перегоне из-за наезда на корову. Многие пассажиры, и я тоже, высыпали на бровку пути и пошли смотреть. Оказалось, что корова цыганская - табор стоял рядом, и я видел двух плакавших цыганок.

В вагонах постоянно работало поездное радио. Оно крутило пластинки с фронтовыми песнями Утесова и тогдашней лирикой. Слишком сладкоголосые Бунчиков и Нечаев как-то не очень вязались с действительностью. Часто, например, звучала песня "Лучами красит солнышко земное полотно. Без устали, без устали гляжу, гляжу в окно..." Казалось бы, как раз о моем путешествии, но коробило от переизбытка "сиропа" и в тексте, и в исполнении. Перед остановками музыка прерывалась, и бригадир обязательно объявлял, куда мы приехали - например: "Граждане пассажиры! Поезд номер семьдесят первый прибывает на станцию Лозовая. Стоянка поезда 40 минут".

Из паровозов тогда можно было встретить что угодно, но я, каюсь, запомнил две серии: любимые вездесущие Су и впервые мною встреченные знаменитые ИС ("Иосиф Сталин"). В тогдашней детской песне этот паровоз назывался "лучшим в мире". На южном ходу они вели самые важные скорые поезда. Несколько раз я наблюдал трогание встречного ИС, сопровождаемое иногда ошеломляющей пробуксовкой. Так или иначе, но поезд эти паровозы брали сразу. Слов нет, от них всегда веяло какой-то неодолимой, тяжеловесной мощью - и когда могучий котел надвигался на вас на соседнем пути, и когда окно вагона вдруг загораживал на стоянке высоченный и длиннющий зеленый тендер, заваленный выше скошенных бортов горой мелкого сероватого угля.

В Симферополе мы сошли с Севастопольского поезда и пересели в автобусы. Здесь железнодорожные впечатления прервались на сорок два дня, но я все же бегло опишу свои артековские воспоминания из того далекого сталинского 1951 года, который сейчас кажется уже чем-то нереальным…

Итак, из Симферополя нас повезли в Алушту по горному шоссе, которое тогда было исключительно извилистым, и многих, меня в том числе, основательно укачало. В Алуште нас ожидали артековские катера, покачивающиеся на четырехбалльном шторме. За два часа болтанки всех, страдающих морской болезнью, вывернуло наизнанку, так что в знаменитый лагерь мы прибыли как из Освенцима.

Артек состоял из четырех лагерей. Я попал в третий, располагавшийся между горой Аю-Даг и Гурзуфом, ближе к последнему. Жизнь наша содержала много как приятных, так и неприятных особенностей. К первым относятся, конечно, крымская природа с ее ароматом и прозрачным морем, изысканная кормежка, дворцовые апартаменты и парки, частые автобусные и морские экскурсии, два турпохода по окрестностям, открытый кинотеатр, гастроли артистов и визит военного корабля в праздничный вечер.

К оборотной стороне относится сам "артековский режим" который так официально и назывался, строго регламентировавший все: от одежды (казенной) до распорядка купания. Запомнилась крайняя заорганизованность времяпровождения, даже после ужина допекали разными "спевками" и т.п. мероприятиями. Вот характерные детали: по прибытии всех мальчиков остригли наголо, спать и загорать полагалось только полностью голыми. Большинство на это не реагировали, но были и ребята, имевшие в 10 - 12 лет понятие о собственном достоинстве. Таких принуждали, устраивали какие-то проработки, которые практиковались и за другие нарушения "режима" - самовольное купание, отлучку из отряда, побег с "мертвого часа". Особенно мы ненавидели последний, который в "Артеке" назывался "абсолютом". На самом деле, не один, а целых два часа каждый день отнимали у ребят. Почти никто днем не спал, все только маялись, валяли дурака, шкодничали (читать тоже запрещалось). В общем, нравы эпохи отражались и в оздоровительных учреждениях, а это было образцово-показательным. Два раза в день всем зачем-то мерили температуру…

Тем не менее, некоторые детали артековского быта мне очень нравились. Главный из них - своеобразный культ барабана. Его имел каждый отряд, и все пешие передвижения отряда шли под барабан. Я сам был барабанщиком 11-го отряда и очень гордился своей миссией, особенно когда мы проходили через Гурзуф или другие населенные пункты. Дважды в день, на утренней и вечерней линейках, все одиннадцать отрядных барабанщиков выстраивались полукругом около трибуны, и под их общий бой отряды маршировали на свои места. Под барабан производились и поднятие, и спуск флага. А вот горнов почему-то не было - в отличие от рижского лагеря, где как раз было несколько горнистов, но почти не было барабанов. В Артеке горн заменял штатный аккордеонист, но в сочетании с одиннадцатью барабанами музыка получалась волнительной.

Хочешь полистать личную книжку пионера-артековца? ЖМИ!Я уже тогда понимал, что, несмотря на издержки, попасть сюда - это редкое везение хотя бы в познавательном отношении. Это ощущало большинство пионеров, кроме, может, нескольких сынков высшей номенклатуры. Администрация лагеря, кстати, тоже постоянно нам эту мысль внушала... Но меня всю смену дополнительно согревала мысль о предстоящем обратном железнодорожном путешествии,

Оно началось в том же Симферополе, где артековские вожатые простились с нами, погрузив в такие же "егоровские" плацкартные вагоны. Тут я осваивал уже боковую вторую полку. В отличие от современных плацкартных вагонов, в которых все окна вдоль прохода закрыты наглухо, в деревянных они открывались все. Полка состояла из двух поднимаемых половинок. Когда она приводилась в ночное положение, то получалось, что пассажира, лежащего на ней, на ширине окна отделяла от внешнего мира только занавеска. Чтобы он во сне не вывалился наружу, предусматривалась решетчатая деревянная "защитка", опускавшаяся с третьей полки. Снаружи эта сторона плацкартных вагонов часто "украшалась" торчащими кусками одеял и простыней, развевавшимися занавесками.

Я лично решетку опускал только на ночь, а днем торчал в окне, которое тоже оказалось слева по движению, т.е. с видом на встречный путь. Необходимо было только вовремя убирать голову при встрече с оглушительными ФД и ИС. Несмотря на августовское тепло, меня за двое суток прилично продуло, и в столицу я прибыл с фурункулом на носу, но с массой железнодорожных наблюдений.

                                                                                    А.С. Никольский, "Инженер транспорта"







Книга почЕтных гостей "Артека"
Бесплатные гостевые книги. Бесплатный форум.

Фотографии Артека от Виктора Лушникова Бесплатные гостевые книги. Бесплатный форум.

лагерь Зеркальный